Соционика - наука о психологии личности

Практическая значимость и важность социологического теоретизирования выплывает из общего положения о взаимодействии идей и интересов, провозглашенного М.Вебером: “Не идеи, а материальные и идеальные интересы прямо управляют поведением человека.

Однако очень часто “картины мира”, созданные “идеями”, подобно стрелочнику определяют путь, которым динамика интересов продвигала дальше действие”. В эпохи радикальной реструктуризации общества и трансформации его ценностной сферы, то есть в ситуациях социального дисбаланса, изменения могут инициироваться и продвигаться усилиями групп, которые лишены “материальных” ресурсов, но обладают ресурсами идеационными, то есть вовлечены в процесс продуцирования идей.

Идеи — и это как минимум в равной степени важно — научные идеи (формой существования которых являются исследовательские программы) не сводятся к ментальным состояниям, отражающим интересы и “обслуживающим” социальное действие, ориентированное на оптимизацию ресурсов. Социологические концепции и, шире, исследовательские программы руководствуются собственной динамикой, имеющей избирательное сродство с институциональной динамикой академического сообщества и социума в целом.

Готовность сообщества обществоведов отречься от гегемонии индивидуалистически-рационалистических и структу- ралистско-экономистских схем в объяснении социального мира свидетельствует о популярности Хантингтонова трактата “Столкновение цивилизаций”: поверхностность и ошибочность его аргументации компенсируется акцентом на идеационных факторах социальных изменений.

Под этим углом зрения идеи мыслятся как элемент нормативной мотивации действия, служащей деятелям указателем и ориентиром. Следовательно идеи, в частности те из них, которые были воплощены в исследовательские программы, не только продукт социальной интеракции, они являются формой социальной “акции”.

Важность практического вклада идеативного измерения — как в виде теории, так и в форме нормативных ориентаций — в процесс развития и модернизации лучше всего демонстрируют дебаты относительно “наличной стоимости азиатских ценностей” или связь между идеями и мобильностью капитала в пределах Европейского Союза.

“Идеационный поворот” сказался даже на “верующих” экономического функционализма, которые совершенствуют свою позицию, выдвигая на первый план не столько требование редукционистского толкования идей, сколько приоритезируя интернализацию со стороны деятелей именно экономических парадигм за счет социологизированного истолкования факторов развития и модернизации общества.

Господство идей не только влияет на наше определение предмета исследования, собственно оно структурирует представления о социальных проблемах, формируя политические и управленческие подходы к их решению, формируя таким образом политическую и социально-экономическую динамику. Например, британский ученый Колин Хей убедительно демонстрирует, что идея глобализации оперирует автономно от эмпирических измерений глобализации как таковой: в случае интернализации политическими деятелями исследовательских программ и политических парадигм (policy paradigms), постулирующих, что ключом к конкурентоспособности является уменьшение налогов, они будут согласовывать свои действия с этим требованием, абстрагируясь от эмпирических реалий.

В своих рассуждениях о модерне я придерживаюсь методологической максимы М.Буравого, который сформулировал тезис: “Последней линией защиты (исследовательской программы. — П.К.) является критика. Противопоставление реального потенциальному, “того, что есть” “тому, что может быть”. При отсутствии чувствительности к альтернативам не может быть эффективной борьбы, а без борьбы не может быть реалистичного видения.

Постижение логики динамики социологического дискурса о модерне требует диалога с тем “прошлым, которое трактует нас” (Э.Соловьев), поскольку делает возможными идентификацию и актуализацию изоморфных современности и ее запросам интеллектуальных традиций. Две драмы в сфере развития и модернизации — драма идей и драма событий — продолжают разворачиваться на наших глазах, что делает тезис о конце истории таким же неуместным, как появление персонажа комедии дель арте в трагедии Кристофера Марло.